сирокко и вереск
Inside and Up | Умирая, сжимал в руке самое дорогое: флейту и запас дров
Воскресенье - время, когда не читают интернет, а значит самое время выложить сюда то, что я давно хотела в основном для себя.
Я редко запоминаю сны, и жаль, потому что они всегда как минимум очень красивые визуально (что в описания конечно не входит).

Эти три сна приснились мне в разное время порядка месяца-двух назад и с тех пор я их всех периодически вспоминаю по разным поводам. Так что пусть лежат здесь. Со вторым и третьим все ясно, почему здесь еще первый, я не до конца понимаю, но из песни слов не выкинешь.


I.
Снится, как на входе кассирша отказывается продавать билет. "Вас больше не будут пускать в Эрмитаж, вы против передачи Иссакия РПЦ", - заявляет мне она. Я приподнимаю бровку, достаю и включаю диктофон - а на каких основаниях вы не пускаете меня? "Ну как же, наша уборщица в твиттере такой закон написала", - отвечают мне (уборщица в этот момент проходит мимо, намывая пол, и ответственно мне подтверждает).

Поблагодарив за пояснение и отсмеявшись внутри себя, я ухожу домой - завтра пойду к Пиотровскому и расскажу про самопальное законотворчество его работников.

На следующий день в кабинете у Михаила Борисовича светло и славно, он выслушивает меня, приносит извинения и обещает разобраться, когда ему сообщают, что пришла моя мама и чего-то требует. Пиотровский вздыхает, я бледнею, уверяю его в том, что сама во всем разберусь, и вылетаю в мраморный коридор. Разозленная мама ждет вместе с бабушкой (во сне я знаю, что бабушка умерла, но меня не удивляет, что она пришла поругаться). Я пытаюсь объяснить, что все в порядке, это было смешное недоразумение и сейчас со всем разберутся, постоянно думая "да как так-то, ведь мама уже нормальная была, мы же все поставили на место, с чего опять".
Мама непреклонна - ее ребенка обидели - "Пусть только попробует сейчас же не пойти к этой кассирше!"

Я понимаю, что Пиотровский пошел по делам в другую часть Эрмитажа, что у мамы пистолет и она уже ждет его, и бегу сломя голову через светлые залы и анфилады - стрелять в Михаила Борисовича не дам.
В последний момент влетаю в нужный зал, куда входит из других дверей Пиотровский с эскортом, вижу, как мама в шляпке целится в него из-за колонны и бросаюсь к ней.
Мама от испуга переводит дуло на меня, ее рука скользит по спуску, я думаю только о том, как бы она не отвлеклась от меня. В самый последний момент успевает поднять руку и выстрел приходится в потолок. Ревет сигнализация, бегут полицейские нас задерживать, я выдыхаю. Все обошлось.



II.
Наша общая дача (с Аланкуном и Соней, еще какими-то людьми) - красивый белый дом на склоне зеленого холма, такой большой, что в другой части этого сна я буду ловить лошадь, скачущую по его веранде.
Симметрично нашему участку находится другой, с домом Папы Римского на том же склоне - если от дороги внизу его отделяет внушительный полицейский кордон и забор, то между нами - только тонкая калитка в изгороди.

Папа Римский часто выходит в сад, садится за белый стол и думает о чем-то - я помню это из предыдущих снов. Я ужасно люблю наблюдать за ним издалека - у него мудрое, доброе и очень красивое лицо, хотя он стар. Он ходит в белом литургическом облачении, грустен и всепринимающ. (Таким же всепринимающим мне снился и дьявол, только печаль его бездоннее, но это совсем другая история)
Однажды он замечает меня и подзывает к себе. Здесь очень много солнца, я в простом белом платье в пол, иду босиком по мягкой траве. Очень волнуюсь, все это неожиданно, но касание прохладной от росы травы успокаивает.
Папа подносит большой букет синих полевых цветов - видимо, символ гостеприимства, и предлагает разделить с ним завтрак. Скатерть и стулья такие же белоснежные, мы говорим о важном и мне обидно мешает языковой барьер - мой английский далеко не так блестящ, чтобы говорить о боге и передавать важные детали. Но разговор все равно спорится, в фужерах прозрачная вода и солнце греет спину и затылок, а Папа улыбается очень по-доброму и искренне.

Наконец, он извиняется - ему пора читать мессу прихожанам (они сидят тут же, на лужайке поодаль, на белых стульях), отправляет назад бдительного полицейского, пришедшего меня выдворить ("она моя гостья") и просит меня подождать, я отправляюсь гулять по густой траве. На моей щиколотке замыкается маленький, тонкий венок из мелких синих полевых цветов.

Красивого финала у этого сна нет - он плавно перетекает в другой, оставив ощущения света, счастья и полноты.



III.
Снится - не дворец, но дом высокопоставленных людей, они славные и хорошие, и делают много добра и много правильного, но не видят того, что происходит в городе, не замечают, как разжигают восстание - все эти высококлассные манипуляции общественным сознанием. Это все вовсе не против них, но они будут первыми, по кому пройдутся катком. Я то ли из старших слуг, то ли из гостей, пытаюсь объяснить им, спрятать, а сама ухожу в город поздним вечером.

Здесь уже перейдена точка детонации, и много крови, и страшные лица, и катятся полыхающие колеса. Чудом добираюсь живой до площади, друзья помогают взобраться на помост, и я говорю с этими людьми (полная площадь людей) говорю жарко и внутренне тороплюсь - донести, чтобы услышали. Я очень хорошо понимаю, что выстрелить сейчас в меня может любой, краем глаза вижу арбалет, который поднимается, взведенный, и далекий стрелок целится мне в голову. Нужно успеть обязательно успеть, чтобы хоть кто-то смог услышать и образумиться (ну вечно этот упоротый идеализм во всех снах, ну откуда), разум и милосердие никогда не побеждают, никогда, я очень хорошо знаю это, даже здесь, но отчаянно хочется верить. Жар факелов и густая темнота ночи. Они слушают и опускают оружие, это дикая, уже повязанная кровью толпа. Я знаю, что это только начало, но вижу, что эти люди пойдут за мной - видит бог, я не хотела так, но если не я, то кто.

А где-то в том доме, который я пришла защитить, маленький мальчик пишет письмо своему воображаемому другу. Он просит прощения за то, что, возможно, ему придется исчезнуть (он не хочет расстраивать своего друга словами о смерти), просит прощения за то, что больше не сможет быть с ним, и тени дрожат на светлых стенах.